в ее глазах

Себя в ее глазах своими «социал-реформаторскими» и рабо-челюбивыми тенденциями. Только трагедия Парижской Коммуны оборвала эти тенденции, «поставив радикальный республиканизм и демократическое свободомыслие перед необходимостью сделать решительный выбор между противостоящими в открытой гражданской войне миром труда и миром капитала» (см. об этом у Мартова, цит. соч.). После Коммуны, в 70-е годы начинается и быстрое падение влияния «писаревщины» в идейном движении русской интеллигенции. Но пока что, можно сказать, мимо ее сознания проскользнула та особая социальная окраска, которая отличает Писаревский радикализм от радикализма других «властителей дум» той эпохи.

Писарев не даром сказал как то, что, если бы ему пришлось поговорить с Добролюбовым «полчаса наедине», то они «наверное, не сошлись бы ни в одном пункте» (см. Д. Н. Овсянико-Куликовский. Собрание сочинений, т. 7, гл. 14). Противопоставляя Добролюбовской ориентации на «характер» свою ориентацию на «сознательность», Писарев в корне отвергал и самою «народническую» основу взглядов Добролюбова — веру в творческие силы социального обновления, скрытые в народных массах и ждущие лишь благоприятного момента, чтобы преобразовать всю русскую жизнь и Европе сказать «свое слово». В статье «Мотивы русской драмы», написанной в начале 1864 года, Писарев категорически заявляет: «В собственных недрах русская жизнь не заключает решительно никаких задатков самостоятельного обновления, она представляет лишь сырые материалы, которые должны быть оплодотворены и переработаны влиянием общечеловеческих идей».

Правда, в другой статье («Цветы невинного юмора»), написанной около того же времени, и Писарев как будто отмечает русскую отсталость, как фактор благоприятный с точки зрения будущего развития России: русская цивилизация «находится еще в утробе матери; у нее нет укоренившихся преданий школы; нет в каждом городе легиона филистеров; нет фанатической рутины средневековой науки». Но в то время, как представители «народнических» тенденций — вспомним, например, об упомянутом выше Михайлове — видели в русской отсталости «наше спасение» и горделиво прославляли ее, как залог «нашей» способности «внести в историю новое начало», Писарев видел в младенчестве русской цивилизации лишь условие, дающее России возможность воспринимать.