с узелками

Все тоже с узелками да с кузовочками, в путь собрались да тоже пришли за молебном. Ждали священника — отца Никифора. Уж он был старичок; пришел он, облачился, и начался молебен. Все стояли на коленях. Вдруг посыпались снаряды, и ядро ударило в соседний дом, так что в голове зазвенело. Отец Никифор вошел в алтарь, вынес из него золотой крест и говорит: «Именем Божиим и Пресвятой Его Матери благословляю вас, православные, на счастливый путь. Идите». Все зарыдали, поклонились пред образом и ушли.

В этот год всего народилось видимо-невидимо. На мосту продавали яблоки, а уж в этот день не до продажи было. Купцы разошлись, и яблоки рассыпаны по мосту. Мы и набрали себе в подолы. Перебрались через гору и видим, лежат рядами раненые. Молят: «Православные! Дайте душу отвести, в горле пересохло». Мы им отдали все наши яблоки; и так они, бедные, им обрадовались.

В нашей губернии уж стали крестьяне вооружаться на супостата: отзовутся, мол, волку овечьи слезки. В иное село придем, а оттуда уж мужички выбираются в лес, все добро свое увозят и скотину угоняют. Мы питались именем Божиим. У хозяйки были деньги, а она их таила: «Проведают, — говорит, — что они у меня есть, так, может, в такое время и головы не снести».

Шли мы долго — до Тверской губернии, и остановились во Ржеве. Тут наняла Пелагея Семеновна подвал и все Лазаря пела, со своими денежками не расставалась, а меня посылала милостыню собирать. Ведь надо было милостыней прокормить целые четыре души, да я сама пятая. Хожу, бывало, по городу, так что и ноги все обобью, и чего-чего не наговорю: «Христа ради! Сироты, мол, сироты круглые остались, в Смоленске разорены». Надают мне одёжи и денег, и как я принесу хозяйке, она все спрячет, и ступай снова заново, не то чтобы вздохнуть дала.

Как узнала моя мать бедная, что Смоленск разорен, так она себя не помнила от страха. И у господ даже не спросилась, а ушла тайком меня проведать. Приходит в наш смоленский дом и видит: окна отворены, и сидят под окнами какие-то молодки и тесто в булки.