Осенью 1972 г.

Осенью 1972 г. и в первые месяцы 1973 г. Белый дом предпринимал еще отчаянные попытки, чтобы остановить разоблачение. Но полное отрицание того, что подслушивание телефонных разговоров когда-либо имело место ложь, соучастником которой стал и сам президент, не «сработали*. Слишком много людей знало тайну, и цепная реакция продолжалась.

11 мая 1973 г. Киссинджер устроил в Белом доме пресс-конференцию, в ходе которой репортер спросил его о подслушивании разговоров Гальперина:

— Знали ли вы в то время, когда это происходило, что домашний телефон одного из ваших сотрудников прослушивается, и получали ли вы какую-либо информацию на основании этого подслушивания?

Нервничая, Киссинджер пустился в долгое, двусмысленное объяснение — классический образец официальной лжи.

— Должен сказать со всей беспристрастностью,— заявил Киссинджер, — что я не буду касаться отдельных случаев, отмечу лишь, что мы попросили директора Федерального бюро расследований представить полный отчет об операциях, и он сделает это.

И ФБР представило отчет, 14 мая один из его руководителей созвал пресс-конференцию, на которой информировал собравшихся, что материалы подслушиваний найдены и изъяты. Отвечая на вопросы, он сказал, что попытка помешать утечке информации с помощью подслушивания подозреваемых лиц была предпринята после обсуждения этого вопроса в 1969 г. Кто его обсуждал? Гувер и Киссинджер. Так впервые было официально упомянуто имя Киссинджера как одного из инициаторов электронной слежки. Дело было подброшено, подобно нежеланному подкидышу, к его дверям. Но Киссинджер не замедлил отречься от «отцовства».