мечты мои

Вились мечты мои пред зевом общей могилы, и желание торжества милому Отечеству переживало все другие, и тогда молитва к Творцу затеплилась в душе моей, — я очнулся, и все тихо: заревые выстрелы катились еще, дым их сливался с мраком вечера, а ночь, роковая ночь угрюмо надвигала могильный покров над бесчисленными жертвами, огни врагов светлелись еще. Что там? Готовы ли на бой? Но нет: у них запальчивость и тщеславие, у нас — судьба Отечества, груди стеной; мгла скрыла враждебных, и природа и месть затихли сном, все мы полегли над бездной, разверзшейся на рассвете.

Была черная, глубокая ночь, как мысли мои. «Завтрашний день, — думал я, — укажет, кто пал из исполинов! Кто сражается за славу, кто — за родные пепелища! Русские! Окровавим землю нашу, покроем ее трупами врагов, пусть Россия увидит, достойных ли она имеет сынов, пусть Европа в подвиге нашем устыдится своего рабства, падем для бессмертия!»121

17-я бригада наша занимала место на правом фланге нашей армии; храбрый полковник Дитерикс 2-й командовал ею, три батареи были расставлены.

Незабвенный граф Кутайсов, начальствовавший всею артиллериею, храбрый, просвещенный генерал, подававший великие надежды Отечеству, внушавший полное к себе уважение благородным характером, мужеством, бывший отцом своих подчиненных, накануне еще сражения приехал отсматривать к нам линию артиллерии на всей позиции, занимаемой армиею, входил в прения с офицерами о выгодах местного положения для артиллерии, позволял оспаривать себя и следовал за мнениями нашими; наблюдал проницательно, спрашивал о причинах, заставивших каждого из нас поставить так или иначе свои орудия, и соглашался, если мы были правы.

Так, видя одно из моих орудий в ущелье: «Вы его превосходно поставили, — сказал он, — прислуга закрыта от огня неприятеля, и оно может действовать на довольно обширном пространстве, но эти два вы слишком открыли неприятелю».