Марии Федоровны Артеневской

Марии Федоровны Артеневской, деревни Большая Наготь, в 12 верстах от Смоленска; а семейства у меня только и было, что отец да двое дядей. Как прошел слух, что идет на нас Бонапарт, барыня уехала, а мы стали свое добро в землю закапывать. Этим годом такой был урожай, какого я уж и не запомню. Молотили мы наскоро рожь, насыпали в ящики и их тоже закапывали.

Приказано нам было от начальства сухари готовить для армии и доставлять в города. Послали меня в Рославль с сухарями, а Рославль-то от нас целых сто двадцать верст. Сдал я сухари, а у меня еще телегу с лошадью взяли: всю заготовленную провизию надо было дальше доставлять, а лошадей не хватало, так и брали у кого попало.

Ну, пришлось мне пешком плестись домой. Дело-то было в самое Преображение. Отошел я верст двадцать и вижу: ко мне навстречу целая тьма военных, и мундиры не наши. Значит, французы. Очень я сробел; около дороги стоял лес; я до него и добежал и спрятался за березку. Французы меня увидали, и двое подошли ко мне. Лепечат что-то по-своему: бон! бон!* А я им показываю, что ничего у меня нет. Они меня по плечу потрепали и махнули рукой, чтоб я шел, куда хочу.

Как убрались они, я себе и думаю: нет уж, большой дорогой не пойду; хорошо, что Господь спас, а в другой раз, может, они меня живого из рук не выпустят. И пошел я где лесом, где ржами; увижу деревушку — туда. Дадут мне Христовым именем что перекусить, — отдохну, и опять в путь.

Стали сказывать по дороге, что под Смоленском большое сражение и что Смоленск взят. Иду я и думаю: как бы непрошеные гости до нашей Наготи не добрались. Прихожу: а Наготь вся выгорела; стоят одни черные столбы, да уголья дымятся, и ни души не видать. Замерло у меня сердце, и поплакал я, признаться. Думаю: должно быть, мужички недалеко; и бросился в лес. Стоял он не больше версты от деревни. Так и есть. Все туда забрались. И сказывают мне, что пришли к ним вдруг французы и стали всюду заглядывать. Видят ульи у одного мужика; и захотелось им медку.