Главный военный прокурор

Понимая это, Главный военный прокурор Орловский отреагировал на новации верхов своеобразной директивой с требованием к прокурорам «ни в коем случае не ограничиваться формальными справками или докладами соответствующих уполномоченных, а лично знакомиться с материалами следственных действий, допросов, присутствовать и участвовать в важнейших из них, внося необходимые коррективы в ходе расследования; надзор за делами о контрреволюционных преступлениях осуществлять с момента их возникновения».

Думается, позиция военной прокуратуры первое время имела какое-то сдерживающее значение. В 1934 — начале 1935 года большинство уголовных дел этой категории все же разрешались в судебном порядке, а практика внесудебных репрессий особыми совещаниями и «тройками» еще не приобрела широких масштабов. Однако власть продолжала ужесточать террор. Свертыванию процессуальных гарантий законности и обоснованности обвинений в отношении «террористов» способствовало не только принятие постановлений ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года.

Не из недоверия к сотрудникам НКВД исходил Главный военный прокурор, хотя действия многих из них, особенно в территориальных управлениях и отделах, все чаще давали серьезные поводы для беспокойства. Его настораживали участившиеся в печати, раздававшиеся все громче с трибун партийных съездов, пленумов и конференций требования ужесточить приемы классовой борьбы, активизировать преследование «врагов народа». Своими сомнениями он делился с коллегами, с начальством. Но Прокурор СССР Вышинский сам являлся сторонником использования самых крутых мер и расширения репрессий, а нарком Ворошилов.